Рознатовская Ю.А. Оскар Уайльд в России
Оскар Уайльд едва ли задумывался над тем, как будут воспринимать его произведения в России. В то же время мы знаем, что Россия и русские входили в сферу многочисленных интересов английского писателя. Уайльд читал в переводах русскую литературу и восхищался своими старшими современниками Толстым, Достоевским, Тургеневым. Он встречался с жившими в Лондоне политэмигрантами С.М.Степняком-Кравчинским и П.А.Кропоткиным, и вовсе не случайно его обращение к России в пьесе “Вера, или Нигилисты”. Он весьма неодобрительно отозвался о русской монархии в эссе “Душа человека при социализме". Русские анархисты действуют в рассказе “Преступление лорда Артура Сэвила”, суждения о России можно встретить в других его произведениях. В свою очередь и в России Уайльду была уготована литературная и театральная судьба, на свой лад весьма примечательная. Попробуем проследить, как она складывалась.
Не один читатель московского журнала “Артист”, взяв в руки двадцать второй номер за 1892 г., обратил, наверное, внимание на заметку, сообщавшую о запрещении в Лондоне постановки 'Саломеи” — “одноактной пьесы, написанной для Сары Бернар Оскаром Вильде”, За информацией об этом самом “Вильде” можно было обратиться к вышедшему в том же году шестому тому энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона, где была помещена статья о нем, написанная литературным критиком и переводчицей З.А.Венгеровой. В статье, правда, имеется ряд неточностей, в частности, неверно указан год рождения писателя — 1856 вместо 1854, — но в этом повинен уже Уайльд, упорно скрывавший свой возраст. Показателен однако сам факт внимания столь авторитетного издания, каким был "Брокгауз и Ефрон”, к автору, в России в те годы практически неизвестному. Писать о нем будут, но русским читателям Уайльд оставался неизвестен еще долго. Первый перевод появился только в 1897 г. — это была пьеса “Веер леди Уиндермир”, напечатанная под названием “Загадочная женщина” в журнале “Театрал”. В следующем году юные читатели журнала “Детский отдых” смогли познакомиться со сказками “Преданный друг” и “Счастливый принц”. После этого знакомство на несколько лет оборвалось. Мир к тому времени вступил в новый век, порог которого Уайльду не суждено было перешагнуть — он умер 30 ноября 1900 г.
К началу 1890-х годов, когда об Уайльде впервые услышали в России, он уже заявил о себе в Англии сборником стихов, сказками, эссе, несколькими пьесами, писатель активно выступал как литературный, театральный и художественный критик. В 1890 г. в журнале “Липпинкотс мансли мэгэзин” был напечатан его единственный роман “Портрет Дориана Грея”, В книге этой, органично сочетающей реальность и фантастику, даже мистику, проглядывают и фаустовские реминисценции, и мотив таинственной связи человека с его портретом, навеянный романом дальнего родственника Уайльда, английского писателя предромантической поры Ч.Метьюрина “Мельмот Скиталец”. Уайльд развертывает историю человека, сделавшего смыслом своего существования поиски новых, все более изощренных ощущений и впечатлений. Презрев всякую мораль, он следует по избранному пути, оставляя за собой искалеченные судьбы, разбитые сердца, обрекает людей на гибель и сам становится убийцей. При этом внешность Дориана не меняется с годами, он остается таким же юным и прекрасным, каким позирует в начале повествования своему другу-художнику. Зато старится и дурнеет тщательно скрываемый Дорианом портрет: всякий его неправедный поступок делает все более отталкивающим лицо на холсте. Не в силах более выносить присутствие немого обвинителя, Дориан вонзает в портрет нож. В финале романа слуги находят безобразный труп, в котором с трудом узнают своего хозяина, а рядом — его портрет во всем блеске дивной красоты и молодости.
Роман, ставший своего рода “пощечиной общественному вкусу”, вызвал более двухсот откликов в английской прессе, в большинстве своем негативных. Автора обвиняли в том, что его книга рассчитана “на самых развращенных и преступных членов общества”, что он проповедует безнравственность, что для него не существует различий между пороком и добродетелью. Писателю пришлось направлять в редакции газет письма и разъяснять своим критикам истины, очевидные для него — но не для его оппонентов: что нельзя ставить знак равенства между художником и его творением, что у художника не может быть никаких этических симпатий и антипатий, что ему позволено изображать все, что он творит ради собственного удовольствия, преследуя только эстетические цели и не думая о читателях и критиках. Эти мысли Уайльд изложил в присущей ему афористичной манере и опубликовал в 1891 г. как “Предисловие к “Портрету Дориана Грея”. С тех пор оно включается во все издания романа.
Следует заметить, что славу возмутителя спокойствия Уайльд завоевал еще раньше своими экстравагантными костюмами и не менее экстравагантными суждениями обо всем на свете, своим весьма непочтительным отношением к тому, что составляло незыблемый, как казалось, реестр викторианских ценностей. Первопроходцем Уайльд не был. Еще в середине века под знаменем, на котором было начертано слово “Красота”, против общества, зараженного практицизмом, против пресловутого “здравого смысла”, против действительности, лишенной поэзии, выступили в Англии художники и писатели во главе с Д.Г.Россетти, объединившиеся в “Прерафаэлитское братство” и ориентировавшиеся в своем творчестве на образцы искусства Раннего Возрождения. Антипозитивистским духом было проникнуто и возникшее позже эстетическое движение, представленное в литературе и критике именами его теоретика Дж.Рескина, а также У.Пейтера, А.Саймонса, А.Ч.Суинберна. Однако символом эстетизма станет в 1880-е годы — и останется навсегда — Оскар Уайльд, не просто подчинивший жизнь и творчество созиданию Красоты, в чем видел единственное предназначение художника, но утверждавший свои взгляды шумно, театрально, вызывающе, апеллируя не к избранным, но ко всем. “Если любишь Искусство, его надо любить превыше всего в мире, а против такой любви восстает рассудок, если только прислушиваться к его голосу, — заявлял Уайльд, — Нет ни следа здравомыслия в поклонении красоте”. Эстетическое кредо Уайльда, сформулированное на рубеже 1880-90-х гг. в эссе “Упадок лжи", “Критик как художник", “Перо, полотно и отрава”, “Истина масок” и в “Предисловии к “Портрету Дориана Грея”, выражало его убежденность в приоритете искусства над жизнью и было своего рода романтическим протестом против всевластного рационализма, против искусства, копирующего действительность. В творчестве Уайльда и в его эстетических декларациях можно обнаружить сколько угодно “влияний” — прерафаэлитов и художественного критика Уолтера Пейтера, его любимого Китса и Бодлера, Э.По и Гюисманса. Можно говорить о “духе времени”, который воплотил в себе Уайльд. Но прежде всего он воплотил самого себя, блистательно реализовав то, что было дано ему от рождения — и оказалось востребованным временем. В первую очередь — так ценимый им “художественный инстинкт, эту никогда не изменяющую способность воспринимать все на свете под знаком красоты”. И особый склад ума, помноженный на острое ощущение несоответствия между показной и оборотной стороной общества, что и породило характерный уайльдовский стиль — стиль парадоксов. На парадоксах писатель строил свои сюжеты, они вошли в поэтику его произведений, ими пронизана его эстетическая теория. Трезвый ироничный ум соединялся в нем с богатейшей фантазией, в одинаковой степени руководившей им и в застольных беседах, где Уайльду не было равных, и когда он придумывал свои чудесные сказки, и когда творил собственную жизнь, в которую, как признался он Андре Жиду, вложил весь свой гений, оставив творчеству только талант.
Удачным в творческим отношении оказался для писателя 1891 год. Публикуется книга 'Замыслы”, объединившая упомянутые эссе и ставшая его profession de foi. Появляются новые сказки. Со страниц журналов собрались под одну обложку рассказы, составившие сборник "Преступление лорда Артура Сэвила и другие рассказы”. Выходит отдельным изданием “Портрет Дориана Грея”. В этом же году Уайльд пишет и публикует эссе “Душа человека при социализме”, содержащее немало инвектив в адрес буржуазного общества и трогательную веру в расцвет личности при социализме. Находясь в Париже, он сочиняет на французском языке драму “Саломея”, предложив свою интерпретацию библейского эпизода усекновения головы Иоанна Предтечи.
Но настоящая слава приходит к Уайльду, когда одна за другой, начиная с 1892 г., появляются на лондонской сцене его “светские комедии”. Писатель сумел вдохнуть новую жизнь в давно уже топтавшуюся на месте английскую комедию, некогда блиставшую именами — правда все больше ирландскими. В конце ХIX в. их список пополнился Уайльдом и Бернардом Шоу. Уайльд дал современникам возможность посмеяться над самими собой, он с тонкой иронией представил на сцене общество, неотъемлемой частью которого был и сам, но относительно которого не питал никаких иллюзий. И хотя Уайльд не слишком льстил в своих пьесах “свету”, а в одной из них вполне определенно показал, что некий “идеальный муж” начал свою политическую карьеру с продажи государственной тайны, он стал тем не менее модным и преуспевающим писателем. У него была любящая жена и двое маленьких сыновей — первых слушателей его сказок. У него был открытый гостеприимный дом и великолепная библиотека — выпускник Тринити-колледжа в Дублине и колледжа Магдалины в Оксфорде, человек феноменально начитанный и эрудированный, Уайльд ценил книгу и как творение рук человеческих, собирая редкие, необычные издания. У него были неслыханные гонорары. Он смог окружить себя произведениями искусства и просто изысканно красивьми вещами, которые так любил описывать. И красивьми молодыми мужчинами. Его все чаще видят в обществе лорда Альфреда Дугласа, начинающего поэта и переводчика на английский "Саломеи”. По Лондону расползаются слухи о посещении ими мест весьма сомнительных, друзья предупреждают Уайльда, но он словно бросает всем вызов. “Любовь, которая себя назвать не смеет” (строка из стихотворения Дугласа) имела в его глазах все права на существование. По собственному признанию Уайльда, три года, предшествовавшие его аресту, были самыми блестящими в его жизни — правда, в тюрьме он назовет их “пир с пантерами”…
В ту пору и появились в русской печати первые сведения об Уайльде. К ним можно добавить опубликованный в 1893 г. в “Вестнике иностранной литературы” пространный обзор современных европейских литератур, в котором английский раздел был заказан поэту и публицисту Георгу Барлоу. Весьма низко оценив современную литературу Англии, проникнутую, по его словам, “утилитарным стремлением к нравственной проповеди”, Барлоу возлагал надежды на “молодого еще писателя Оскара Вильде, пользующегося тем не менее значительным влиянием на английскую мысль и литературу”.
Оскар Уайльд действительно остался в английской литературе навсегда. А вот трагическую судьбу писателя предсказать не мог, наверное, никто. Защищая свою честь, Уайльд вынужден был подать в суд на отца Альфреда Дугласа, лорда Куинсберри, человека бесчестного и низкого, проиграл процесс и в результате сам оказался на скамье подсудимых: ему было предъявлено обвинение в совращении юношей. Соотечественник Уайльда Дж.Джойс точно подметил, что “главное его преступление состояло в том, что он стал причиной общественного скандала в Англии, ведь хорошо известно, что английские власти сделали все от них зависящее, чтобы уговорить его бежать прежде чем будет подписан приказ о его аресте". “Бежать" Уайльд счел ниже своего достоинства. Более того, он пощадил своего друга, имя которого в суде не произносилось. Процесс по делу Уайльда стал одной из постыдных страниц в истории английского судопроизводства. Достаточно сказать, что свидетели были соответствующим образом “подготовлены”, а в качестве улик фигурировали… произведения подсудимого и его письма к Дугласу. Для писателя, убежденного, что “нет книг нравственных или безнравственных, есть книги хорошо написанные или написанные плохо”, это было не меньшим потрясением, чем жестокий приговор. Художник Обри Бердслей, иллюстрировавший английское издание “Саломеи”, обронил в одном из писем: “Два года каторги… Это погубит его”. Уайльд пережил тюрьму, хотя был несколько раз на грани психического срыва. Холеный, изнеженный, -барственный”, как сказали бы русские, он выдержал тяжелейшие физические и нравственные муки. Судьбе угодно было бросить его на дно жизни, заставить “остановиться, оглянуться”. Так родилось в тюрьме его письмо-исповедь, письмо-приговор, адресованное виновнику его несчастий и известное ныне всему миру под названием “De profundis”. Уайльд безжалостен к Бози — так звали Дугласа близкие, — но прощает его. Еще более безжалостен он к себе, но находит утешение — и новую Красоту — в страдании. Страдания не ожесточили его, они научили его сострадать. А может быть, как считал А.Камю, просто “обнажили человечность, которую он скрывал под многими масками”. Выйдя из тюрьмы, Уайльд сразу же направляет в газету “Дейли кроникл" письмо, в котором с возмущением говорит о тяжелом положении детей, находящихся в тюрьмах, о бесчеловечности английских законов, позволяющих заключить в тюрьму ребенка. Содержавшиеся в другом его письме предложения по улучшению условий жизни заключенных были учтены при составлении "Акта о тюрьмах”.
Зато английское общество осталось верньм себе. Находившаяся в издательстве рукопись рассказа “Портрет м-ра W.H." после вынесения приговора была немедленно возвращена, названия пьес тут же исчезли с театральных афиш. Уайльда словно вычеркнули из списка живых. "Балладу Редингской тюрьмы”, классическое произведение мировой поэзии и единственное, что он написал после заключения, Уайльд смог опубликовать только под псевдонимом: им стал его тюремный номер в Редингской тюрьме “С.3.3.” Нелучшим образом повели себя и собратья Уайльда по перу, за исключением разве что Бернарда Шоу, безуспешно ходатайствовавшего о помиловании преступника. После тюрьмы Уайльд вынужден был жить за границей, главным образом на средства немногих друзей, выдержавших проверку на прочность. Его дни окончились в Париже, где он поселился за два года до смерти, в гостинице на рю де Боз-ар — улице Изящных искусств. Последний трагический парадокс его жизни.
В Париже с Уайльдом познакомился А.В.Луначарский, находившийся там в эмиграции. Он рассказал об этом литератору и переводчику А.И.Дейчу, переводившему, кстати сказать, и Уайльда, тот вставил этот эпизод в свои воспоминания о Луначарском. Уайльд сам подошел к нему в кафе, почему-то сразу распознав в нем русского, представился как Себастьян Мельмот — под фамилией героя романа Метьюрина он жил в Париже — и сказал, что его издавна манит Россия и что у него есть пьеса на русскую тему. Луначарскому запомнились внешность Уайльда, хранившая черты “былой оригинальной красоты”, и “очень выразительные глаза, в которых отражалась печаль”.
Произведения Уайльда, напомним, пришли к русским читателям только в конце прошлого века, и по тому, что и как переводилось, трудно было получить полное представление о его художественном почерке. Художница Юлия Оболенская оставила запись в дневнике: “Когда Уайльд был в России неизвестен, никто не читал его произведений, не знал его дела, но были два ожесточенных лагеря — за и против”. Добавим, что споры об Уайльде велись по преимуществу в среде художественной интеллигенции, людей, читавших писателя в оригинале. По горячим следам одна из таких дискуссий была воссоздана в новелле З.Н.Гиппиус “Златоцвет”, печатавшейся в 1896 г. в петербургском журнале “Северный вестник".
В последнее десятилетие прошлого века в России шли процессы, имевшие российскую специфику и корни, но по природе своей сходные с теми, которые характеризовали общественное сознание на Западе. Разочарование в рационалистическом подходе к миру, в “положительном" знании, в заземленном искусстве, как выразился В.Я.Брюсов, “удваивающем жизнь", вело к поискам некоего таинственного смысла бытия, к утверждению новых ценностей за пределами господствующей морали и общепринятых вкусов, к обновлению поэтических средств. Это была благодатная почва для нарождавшегося в России символизма. “Осыпались пустые цветы позитивизма, и старое дерево вечно ропщущей мысли зацвело и зазеленело метафизикой и мистикой […] В минуту смятения и борьбы лжи и правды […] взошли новые цветы — цветы символизма, всех веков, стран и народов […] Это была новая поэзия в частности и новое искусство вообще”, — запишет Блок в наброске статьи о русской поэзии, входящем в его дневник.
Русские символисты обращались прежде всего к творчеству своих французских предшественников, но среди западных авторитетов, на которые они могли опираться, был и Уайльд, чьи эстетические постулаты, понимание искусства как реальности и ценности высшей, чем природа и окружающая действительность, взгляд на художника как на избранную личность были созвучны исканиям русских символистов. Прислушаемся к совету, который дал В.Я.Брюсов в 1896 г. в своем программном стихотворении “Юному поэту”:
[…] поклоняйся искусству,
Только ему, безраздумно, бесцельно.
Позже он напишет, снова перекликаясь с Уайльдом:
Быть может, все в жизни лишь средство
Для ярко-певучих стихов,
И ты с беспечального детства
Ищи сочетания слов.
Но главное, что роднило Уайльда с русскими символистами — что роднило всех символистов, — это признание абсолютной автономии искусства, независимости его от "злобы дня” и сугубое внимание к эстетике языка, слова.
В 1890-е гг. попытку освободиться от узко утилитарного подхода к литературе и искусству, выработать новые критерии оценки художественного произведения предпринял журнал 'Северный вестник”, издателем которого была Л.Я.Гуревич, а фактическим редактором, определявшим во многом литературную политику журнала, — литературный и театральный критик А.Л.Волынский. Он повел решительную “борьбу за идеализм” против материалистической эстетики революционных демократов и либеральных народников, не без оснований обвиняя их в прагматизме, игнорировании художественной формы, упрощенном подходе к задачам искусства и вопросам творчества. Подобная позиция "Северного вестника” притягивала к нему не оформившихся еще в самостоятельное литературное течение символистов, художественные эксперименты и эстетические декларации которых публика считала “чудачествами декадентов” и всерьез не принимала. “Северный вестник” был в 1890-е гг. единственным “толстым” журналом в России, печатавшим Д.С.Мережковского, Н.М.Минского, Ф.К.Сологуба, К.Д.Бальмонта. Журналу делала честь публикация в 1896 г. заметки, посвященной находившемуся в тюрьме Уайльду и осуждавшей “высоконравственное общество”, которое “затоптало и заплевало имя писателя в общественном мнении целого света”. Автором заметки был Волынский. Ему же принадлежит первая серьезная статья об Уайльде, появившаяся в русской печати, — “Северный вестник” опубликовал ее в 1895 г. Критик, сосредоточивший внимание на эссе “Упадок лжи”, очень точно определяет особенность уайльдовского дара: “Отрицая всякую действительность как силу мертвую, пассивную, Оскар Уайльд противопоставлял ей силу вымысла, силу фантазии, которую он при своей склонности к рискованным эксцентрическим терминам называет ложью”. Волынский разделял мнение Уайльда, что искусство главенствует над природой, и принял его остроумные доказательства. Но искусство, освобожденное от “грубо-догматического реализма”, от “обманчивых иллюзий житейского опыта”, теряет у Уайльда, по мнению критика, "свою внутреннюю связь с миром возвышенных идей, с миром метафизической истины”. А это для Волынского уже непростительно, и он яростно атакует писателя, обрекающего искусство на “бесплодную, бесцельную, ничего не значащую игру пустого воображения”.
Мысли Волынского подхвачены в статье “Оскар Уайльд и английские эстеты”, напечатанной в 1897 г. в “Книжках “Недели” за подписью “Н.В.” Комедии и роман писателя кажутся автору статьи пусть и изысканными по форме, но весьма незначительными по содержанию, Он не находит в них того “неясного, но искреннего стремления к возвышенному", которым, по его мнению, проникнута ранняя лирика Уайльда. “Портрет Дориана Грея” трактуется в статье исключительно как любование пороком — в подобном “близоруком” прочтении романа “Н.В.” был далеко не одинок.
Более проницательна в своей оценке романа З.А.Венгерова, снова вернувшаяся к Уайльду в статье “Оскар Уайльд и английский эстетизм” (1897 г.). “Несмотря на то, что Дориан Грей […] порочен и возводит в идеал свое презрение к "предрассудкам нравственности”, идущим вразрез с красотой, — пишет исследовательница, — самый роман не может быть назван проповедью порочности. Напротив, сам герой погибает жертвой своего отношения к требованиям совести”.
В работу З.А.Венгеровой и на этот раз вкралась ошибка: она приписала Уайльду роман “Зеленая гвоздика”, вышедший в Англии анонимно в 1894 г. В действительности он был написан Робертом Хиченсом и являлся не чем иньм как пародией на английских эстетов. Оскар Уайльд и Альфред Дуглас выведены там под именами Эсме Амаринта и Реджинальда Дугласа. Т.В.Павлова сообщает в статье “Оскар Уайльд в русской литературе” (1991 г.), со ссылкой на архивные документы, что К.И.Чуковский, готовивший в 1912 г. собрание сочинений Уайльда, обратился к находившемуся в Париже М.А.Волошину с предложением “разыскать и перевести на русский язык произведение О.Уайльда “The Green Carnation”, которое Чуковский, по его словам, не мог достать в России. Чуковский не знал, что роман “Зеленая гвоздика” был напечатан в журнале “Русская мысль” еще в 1899 г. — причем под фамилией своего настоящего автора.
Вопросы искусства как особой сферы человеческой деятельности активно обсуждались на рубеже веков в России не только символистами, и в этом отношении любопытно соприкоснулись имена Льва Толстого и Уайльда. В 1898 г. Толстой публикует работу “Что такое искусство?”, в которой английский писатель упомянут отнюдь не в комплиментарном контексте: “Декаденты и эстеты в роде Оскара Уайльда избирают темою своих произведений отрицание нравственности и восхваление разврата”. Не похоже, что Толстой хорошо знал творчество писателя, поскольку он повторяет, в общем, расхожее мнение о нем, с которым наверняка не соглашались те, кто серьезно занимался Уайльдом. Хотя в целом к декадентским веяниям в России относились настороженно. Примечательна здесь другая особенность, верно подмеченная Д.М.Урновым и М.В.Ур-новым в их книге “Литература и движение времени” (1978 г.): в сущности оба писателя были обеспокоены тем, что, говоря словами Толстого, “потерялось и само понятие о том, что есть искусство”. Только для Толстого с его религиозно-нравственными ориентирами в искусстве произведения и эстетика Уайльда как раз и были проявлением “ложного отношения к искусству”. Для Уайльда, воевавшего против "бескрылого реализма", как именовал он натурализм, искусство — это “искусство лжи”, жизнь — лишь “сырой материал”, по его выражению, для художественных фантазий, для созидания красоты. Другое дело, как эти постулаты претворялись в его художественной практике, какой, допустим, нравственный урок таят в себе его роман и сказки, убеждающие, что доброта, благородство, самопожертвование не исключались писателем из категории прекрасного. Но главное, что и Толстой, и Уайльд при всех их расхождениях понимали, сколь опасно для искусства пренебрежение основополагающими законами творчества, без которых художественная деятельность превращается просто-напросто в иной род деятельности.
Примечательно и сближение в статье Толстого имен Уайльда и Ницше, которого русский писатель считал вдохновителем всех тех явлений в современном искусстве, чьим воплощением являлись ненавистные ему “декаденты и эстеты”. Еще раньше их сопоставил в своей статье Волынский, отметив — в отличие от Толстого, со знаком “плюс”, — что "его [Уайльда] оппозиция общественным нравам по смыслу своему имеет нечто общее с своеобразньм протестантством Фридриха Ницше". В России станет обычным упоминание в одном ряду английского эстета и немецкого философа, заимствовавшего шопенгауэровский тезис о том, что жизнь со всей ее жестокостью, ложью и ужасом заслуживает оправдания лишь как явление эстетическое. Философские и эстетические построения Ницше и Уайльда хорошо вписывались в круг проблем, волновавших русское общество на рубеже веков. Их не равняли как мыслителей, но сближали, упрощая нередко их позицию и взгляды, как духовных бунтарей, этических нигилистов, покушавшихся на самые основы морали. Нужно учитывать при этом, что исповедовавшийся обоими индивидуализм в принципе неорганичен для русского менталитета, что и определяло в значительной степени его негативную оценку. В то же время поборники “нового искусства”, точку зрения которых выразил Андрей Белый, воспринимали ницшеанский и уайльдовский индивидуализм и эстетизм как форму духовного протеста против филистерской морали, как единственное прибежище личности — прежде всего личности художника, творца, — если она желает сохранить свободу и неповторимость. Именно на пример Уайльда и Ницше ссылался Белый, развивая позже в статье “Проблема культуры” (1910 г.) мысль о том, что эстетизм неизбежно должен развиться в принцип этический, а в статье “Искусство и мистерия” (1906 г.) он отмечал, что “в зерне христианства новую, вселенскую жизненную красоту видел Оскар Уайльд”.
“Типичным апологетом личности в английской литературе” назвал Уайльда И.В.Шкловский, причислив к этой категории и американца Уолта Уитмена. Его статья “Из Англии" появилась в 1898 г. в журнале "Русское богатство”, куда Шкловский, публицист, литератор, критик, постоянно живший в Англии, посылал свои материалы. Они публиковались под псевдонимом “Дионео” и знакомили русскую публику с самыми разными сторонами английской действительности. Для нас статья примечательна еще тем, что в нее включены в переводе автора стихотворения в прозе Уайльда — это можно считать их первой публикацией на русском языке. Шкловский дал при этом такое пояснение: “Я стараюсь возможно ближе держаться подлинника, со всеми повторениями одних и тех же слов, чтобы сохранить характер оригинала”. Из этой же статьи русские читатели впервые узнали о “Балладе Редингской тюрьмы”, которую Шкловский представил в самых восторженных тонах. Ему было известно, кто является автором этого произведения, хотя имя Уайльда появилось только в седьмом издании “Баллады…”, вышедшем в Англии в 1899 г.
Первое десятилетие нового века — годы наивысшей популярности Уайльда в России, На исходе предыдущего столетия в читательских вкусах и настроениях произошел некий “сворот оси” (А.Белый), обозначился интерес к новой литературе, если не отечественной — здесь публике еще предстояло “расти” — то к переводной несомненно, чем немедленно воспользовались издатели. “В Россию Оскара Уайльда принесла та самая волна символизма, — писал в 1922 г. К.И.Чуковский, — которая около четверти века назад хлынула к нам из Европы, неся на своем хребте и Э.По, и Ибсена, и Метерлинка, и Бодлера, и Д'Аннунцио, и Пшибышевского”.
Начало всему положил доклад К.Д. Бальмонта “Поэзия Оскара Уайльда”, прочитанный в ноябре 1903 г. на очередном “вторнике” Московского литературно-художественного кружка, где, как вспоминал В.Ф.Ходасевич, “постоянно происходили бои молодой литературы со старой”. Интерес русского поэта к Уайльду закономерен. Поэтическое творчество Бальмонта подтверждает правоту И.Ф.Анненского, считавшего одной из главных заслуг поэтов-символистов то, что они “заставили русских читателей думать о языке как об искусстве”, характеристика, данная Бальмонтом Уайльду — “благовестник Красоты” — в полной мере относится к нему самому.
Бальмонта увлекали и творчество и, безусловно, личность Уайльда. Находясь летом 1902 г. в Англии, он посетил городок Рединг, где провел большую часть своего заключения Уайльд и где был казнен герой его баллады. Свой перевод “Баллады Редингской тюрьмы” Бальмонт прочитал на том же заседании литературно-художественного кружка, и он с восторгом был встречен слушателями. Доклад же вызвал яростную полемику, причем особенно недоброжелательно — и по отношению к Уайльду, и по отношению к Бальмонту — повел себя актер и драматург А.И.Сумбатов-Южин. В защиту Уайльда и его “апологета” выступили Андрей Белый, М.А.Волошин, С.А.Соколов, поэт, печатавшийся под псевдонимом “С.Кречетов”. В 1903 г. он основал издательство “Гриф”, которое немало сделает для пропаганды “нового искусства”, в том числе выпустит несколько книг Уайльда. В письме А.А.Блоку Соколов делился впечатлениями от нашумевшего в Москве выступления Бальмонта: “В отношениях с тем берегом штурм сменяется беспорядочной перестрелкой. Мы дали им одно сражение в Литературном кружке после того как Бальмонт прочел реферат об Уайльде и его тюремную балладу. Было поломано много копий. Враги были побиты, но, как всегда, побежденные газетчики на другой день, никем не опровергаемые, трубили победу на столбцах бумаги, ибо она терпит многое”. “На столбцах бумаги” действительно появилось немало язвительных строк в адрес “г-на Бальмонта”. Особенно изощрялась московская газета “Новости дня”, напечатавшая подряд два фельетона, один из которых имел подзаголовок “Из дневника Мимочки”. Чтобы оценить сарказм автора, нужно знать, что Мимочка была героиней популярнейшей в 1880-1890-е гг. трилогии писательницы Л.И.Веселитской (Микулич), успешно выступавшей в жанре “дамского романа”.
Раздражение вызывало уже то, что название собравшего многочисленную аудиторию доклада никак не соответствовало его содержанию. Точнее, речь в нем шла не о поэтическом творчестве Уайльда, но о “поэзии его личности, о поэзии его судьбы”. Бальмонт осмелился увидеть поэзию в личности “заведомого и явного противоестественника”, как охарактеризовал Уайльда один из его русских недоброжелателей. Более того, Бальмонт заявил во всеуслышание, что “Оскар Уайльд — самый выдающийся английский писатель конца прошлого века, он создал целый ряд блестящих произведений, полных новизны, а в смысле интересности и оригинальности личности он не может быть поставлен в уровень ни с кем, кроме Ницше”.
Вторично консервативная критика ополчилась на Бальмонта после того, как его доклад был опубликован в первом номере журнала “Весы”, начавшего выходить с января 1904 г. Появление “Весов”, издательства “Гриф” и образовавшегося еще раньше издательства “Скорпион” означало, что русский символизм, несмотря на изрядное количество противников, утверждается в своих правах — и утверждает как одного из своих фаворитов Оскара Уайльда. К этому времени в печати уже выступили младшие символисты -А.А.Блок, А.Белый, Ю.К, Балтрушайтис, Эллис (Л.Л.Кобылинский), и все они так или иначе прикоснулись к Уайльду: переводили его, рецензировали русские переводы, ссылались на Уайльда в своих теоретических работах. А.Блок засвидетельствовал в печати, что стихотворение “Митинг (1905 г.) написано им под влиянием “Баллады Редингской тюрьмы”. А.Белый публикует в 1906-1910 гг. ряд статей, посвященных обоснованию символизма как определенного миропонимания и основополагающей эстетической доктрины. Доказывая в статье “Детская свистулька” (1907 г.) тождественность понятий “символизм” и “искусство”, он утверждал, что Ницше, Ибсен, Бодлер, Уайльд, Мережковский, Брюсов, считающиеся родоначальниками символизма, на самом деле “ничем не отличаются от крупных художников всех времен. Они только осознали символизм всякого творчества и с достаточной решимостью сказали об этом вслух”.
Публика, уже наслышанная об Уайльде по бушевавшим вокруг него спорам, смогла, наконец, почитать его самого, и заслуга в этом принадлежит прежде всего журналу и издательствам символистов. Тиражи его книг в России были по тем временам немалыми, что, однако, не компенсировало весьма низкое порой качество переводов, дававших очень приблизительное представление об оригинале, а иногда просто искажавших его смысл. Этим грешили, в частности, опубликованные “Грифом” переводы “Портрета Дориана Грея” и “Замыслов”, выполненные А.Р.Минцловой, которая, если верить М.А.Волошину, буквально “жила переводами Уайльда”. Подверглись критике и переводы Бальмонта: кроме "Баллады Редингской тюрьмы” он перевел со своей женой Е.А.Андреевой драму “Саломея”. Язвительный Чуковский так отозвался о переводческой деятельности поэта: “Бальмонт, как переводчик, — это оскорбление для всех, кого он переводит […] Ведь у Бальмонта и Кальдерон, и Шелли, и По, и Блэк — все на одно лицо. Все они Бальмонты”. Критик, конечно, бывал запальчив в своих суждениях, тем более что в подготовленное им собрание сочинений Уайльда он включил “Саломею” именно в переводе Бальмонта и Андреевой.
К концу 1900-х гг. значительная часть литературного наследия Уайльда была представлена русским читателям. Уайльд становится одним из самых популярных в России иностранных авторов, его портреты выставляются в витринах книжных магазинов. Писатель попадает в обойму имен, олицетворявших новую эпоху в искусстве, литературе, философской мысли, и, как свидетельствует один из очевидцев тех времен, "дурным тоном считалось не знать Вагнера, Ницше и Оскара Уайльда”.
Сказки Уайльда в переводах и изложениях включаются и в круг детского чтения. Курьезом можно считать тот факт, что произведение столь далекого от политики автора попало в сборник, изъятый цензурой из продажи. Сведения о нем содержатся в изданном в 1908 г. “Критико-библиографическом указателе книг, вышедших до 1 января 1907 г.” Назывался сборник “Сказки для больших и маленьких детей” и, как сказано в аннотации, включал переводы произведений писателей, “задавшихся целью указать даже детям младшего возраста на несправедливость современного социального строя и на средства борьбы с этой несправедливостью”. К числу таковых составители книги отнесли и сказку Уайльда “Молодой король”, герой которой усомнился в своем праве жить в окружении красоты и роскоши, когда ему открылось, что оборотная их сторона — нищета и страдания.
Наконец появилось и собрание сочинений писателя. Восемь его томов выпустил в течение 1905-1908 гг. предприимчивый книгоиздатель В.М..Саблин, организовавший свое дело в начале 1900-х гг. и специализировавшийся на издании собраний сочинений иностранных авторов, завоевавших известность на рубеже веков. Почти все тома выходили по нескольку раз, что говорит об огромном читательском успехе издания. Зато отзывы прессы были более чем “кислыми” — и опять же из-за качества переводов. Рецензенты установили, что роман “Портрет Дориана Грея” был переведен не с оригинала, а с французского перевода, а пьеса “Герцогиня Падуанская” представляла собой, как сказано в одной из рецензий, “переложение немецкого переложения”. И уж совсем вопиющим был тот факт, что помещенный в третьем томе без указания переводчика текст “De profundis” на самом деле являлся переводом Е.А. Андреевой, уже опубликованным к тому времени издательством “Гриф” и подвергшимся у Саблина приличия ради незначительной правке. Особенно досталось издателю от М.Ф. Ликиардопуло, литературного критика, переводчика, с 1906 г. — секретаря редакции журнала “Весы”. Об этом человеке следует сказать особо, поскольку он не только был авторитетнейшим знатоком творчества Уайльда и ревностным его почитателем, но делал все возможное, чтобы произведения писателя приходили в Россию с наименьшими потерями. Ликиардопуло являлся самым строгим судьей всей той продукции, которая выходила из-под пера его коллег-переводчиков, имевших порой весьма слабое представление и об Уайльде, и об английском языке. Образцом подобной некомпетентности и стало издание Саблина, который к тому же очень торопился с выпуском очередного тома, видя, какой коммерческий успех это ему сулит. Ликиардопуло написал ряд весьма резких отзывов на первые тома саблинского издания и сумел добиться того, что несколько томов были переизданы под его редакцией, а два последних готовились при его непосредственном участии, Ему принадлежит и большинство переводов в седьмом и восьмом томах.
Во время поездки в Англию Ликиардопуло познакомился с близким другом Уайльда и его литературным душеприказчиком Робертом Россом. А русские читатели в результате смогли познакомиться с 'Флорентийской трагедией”: копия с неполной рукописи пьесы, обнаруженной в архиве писателя, была передана Россом Ликиардопуло, тот перевел ее вместе с поэтом А.А.Курсинским и опубликовал в 1907 г. — годом раньше публикации в Англии. В следующем году Ликиардопуло представил в своем переводе фрагмент оставшейся незавершенной драмы “Святая блудница, или Женщина, увешанная драгоценностями”.
В 1900-1910-е гг. Уайльд печатается в России как бы двумя потоками: с одной стороны, он существует в орбите символистов, с другой — им активно занимаются издательства, ориентировавшиеся на так называемого массового читателя. Среди последних выделялось издательство “Польза”, начавшее выпускать с 1907 г. серию “Универсальная библиотека”, в которой произведения Уайльда, по большей части в переводах Ликиардопуло, продолжали переиздаваться до 1928 г.
Новое собрание сочинений Уайльда вышло в 1912 г. как приложение к популярнейшему тогда журналу “Нива” и было переиздано через два года. На этот раз за дело взялось книгоиздательство А.Ф.Маркса, дорожившее своей репутацией и потому тщательно продумывавшее свои издания. Готовил собрание сочинений, как уже говорилось, К.И.Чуковский, привлекший к участию в нем поэтов, составивших цвет русской литературы “серебряного века”, — В.Я.Брюсова, Н.С.Гумилева, М.А.Кузмина, Ф.К.Сологуба. Именно в их переводах русским читателям впервые была представлена ранняя поэзия Уайльда. В этом издании впервые увидел свет брюсовский перевод “Баллады Редингской тюрьмы”, а М.Ф.Ликиардопуло дал под псевдонимом “М.Ричардс” свой перевод “Портрета Дориана Грея”. Напомним, что “Саломея” появилась в этом собрании сочинений в опубликованном ранее переводе К.Д.Бальмонта и Е.А.Андреевой, О профессиональном уровне издания можно судить и по тому, что выполненные М.Благовещенской, 3.Журавской, самим К.И.Чуковским переводы сказок писателя не устарели до сих пор и на равных сосуществуют с современными, а переводы Чуковским сказок "Счастливый принц" и "Рыбак и его душа" стали каноническими и других пока нет.
Начиная с 1904 г.заметно растет поток публикаций, посвященных Уайльду. Поначалу они сосредоточены преимущественно в журнале “Весы”, печатавшем сочинения Уайльда, рецензии на его переводы в России и в других странах, на книги о нем иностранных авторов. Многочисленные хроникальные заметки извещали читателей о постановках пьес Уайльда на сценах зарубежных театров.
В середине 1900-х гг. статьи об Уайльде и отклики на переводы появляются в журналах, отнюдь не разделявших эстетических позиций символистов, но вынужденных считаться с репутацией зарубежных “декадентов”, доказавших свою художественную состоятельность, и с интересом к ним русских читателей. Об Уайльде пишут “Вестник Европы”, "Русская мысль”, "Современный мир”, другие журналы.
Подъем интереса к Уайльду в России совпал с началом его “реабилитации” в Англии. В связи с этим нужно отметить, что отношение к Уайльду-человеку, к его драматической судьбе было в России далеко не однозначным. Моралисты, подобные литератоpy A.A.Измайлову, консервативному критику Н.Я.Стечкину, многозначительно подписывавшемуся “Н.Я.Стародум”, религиозному публицисту Г.С.Петрову, видели в писателе пороки, присущие, по их мнению, всем декадентам, стиль жизни которых действительно не согласовывался порой с общепринятой моралью.Понятно, что в противоположном “лагере” судьба Уайльда воспринималась как отражение извечного конфликта художника с обществом, конфликта, роднящего всех подлинных творцов.Красноречива надпись, сделанная В.Я.Брюсовым на экземпляре его перевода “Баллады Редингской тюрьмы”, подаренном Блоку: “А.А.Блоку — узнику, как все мы”. В библиотеке самого Брюсова, кстати сказать, наибольшее число помет содержится именно на страницах книг Уайльда.
Восстановление репутации Уайльда в его стране началось с публикации в 1905 г. отрывков из написанного в тюрьме послания к Альфреду Дугласу. Название “De profundis” было дано уже упоминавшимся Р.Россом по первой строке 129 Псалма: “De profimdis clamavi ad te Domine…” (“Из глубины взываю к тебе, Господи,..”). Правда, из-за возникших в Англии юридических сложностей Россу пришлось согласиться на опубликование тюремной исповеди Уайльда сначала в Германии, на немецком языке — но эта публикация опередила английскую всего на месяц. Рукопись Росс передал в Британский музей с запретом на полную публикацию до I960 г. Почти сразу же появился и русский перевод Е.А.Андреевой, при этом указывалось, что сделан он с английского издания, а выпущенные англичанами места восстановлены по немецкому переводу.
По заметкам в “Весах”, по обстоятельным корреспонденциям из Англии И.В.Шкловского можно было проследить, как, цитируя современника Уайльда, английского поэта и критика А.Саймонса, “публика, бывшая его врагом на почве морали, теперь старается загладить свою вину”. Результатом стало издание в Англии в 1908 г. собрания сочинений Уайльда, чему была посвящена статья Шкловского, красноречиво озаглавленная “Вторая слава”.
В России Уайльд постепенно перестает быть предметом споров. На смену им приходят серьезные работы известных критиков и историков литературы разных направлений — Н.Я.Абрамовича, Е.В.Аничкова, Ю.И.Айхенвальда, П.С.Когана. Обращает на себя внимание статья Ю.И.Айхенвальда “Литературные заметки”, опубликованная впервые в журнале "Русская мысль” в 1908 г. и с небольшими дополнениями вошедшая впоследствии под названием “Оскар Уайльд” в его книгу “Этюды о западных писателях". Статья Айхенвальда примечательна тем, что он подходит к Уайльду с теми же установками, какие сформулировал сам автор эссе “Критик как художник”. “Истинно высокая критика представляет чистейшую форму личного впечатления”, утверждал Уайльд, видевший предназначение критика в том, чтобы “запечатлеть собственные импрессии". Уайльд был не единственным, на кого ориентировался Айхенвальд, отвергавший принципы культурно-исторической и